Сергей Киселёв (limarh) wrote,
Сергей Киселёв
limarh

Category:

Записки до востребования. Отрывок 109

Оригинал взят у za_togo_parnya в Записки до востребования. Отрывок 109
Юрий Устинов
2015-2017
Не редактировано и не вычитано автором.
Есть психиатры, которые жалеют детдомовских детей, присланных к ним по разнарядке на химическое воспитание. Я заметил, что они, как правило, закончили не психиатрический, а другие факультеты – терапия, неврология, педиатрия.
Они понимают, что у присланных к ним детей проблемы не с психиатрией, а с воспитателями и администраторами детского ГУЛАГа.
Заколоть детей до желтизны в глазах и волосах, сделать из них их собственные тени – не ахти какая задача, и большинство специалистов справляется с ней успешно. Детдомовским некому не только жаловаться, но даже просто рассказать о том, что с ними делают. Уничтожение детей с протестным поведением происходит в тишине, они не напишут письмо в какую-нибудь редакцию и не позвонят на радиостанцию в прямой эфир.
Детей, адекватно, по-детски противостоящих произволу, много, больше, чем принято думать, просто у них разный порог протеста, разная степень накопления негатива и разная скорость возвращения его обществу, не говоря уж о разном качестве такого возвращения.

«Ты равен тому, кого понимаешь», – эта гётевская формула выполняется психиатрами весьма своеобразно. Институтские знания, преломленные сквозь призму множества собственных тараканов и помноженные на жажду абсолютной власти над людьми, творят чудеса. Чудеса эти заключаются в полной зависимости больного (или здорового) от каверз мыслительной деятельности доктора и в абсолютном, рафинированном бесправии. Если ты редко стучишься в кабинет врача – ты избегаешь его, такого замечательного, лучше всех, отца родного. Если ты часто стучишься – ты навязчив. Что такое «часто» и что такое «редко» определяет сам врач, он же трактует как ему удобно детали твоего поведения, о которых ему докладывает средний и младший персонал. Безграничный произвол врачей и безграничное бесправие больных – вот что такое психиатрия, где клевета на тебя среднего и младшего персонала смотрится мелким атрибутом, невинной забавой.

Попадая в поле такого произвола, детдомовский ребенок, который в принципе к произволу давно привык, испытывает новое для себя чувство безысходности, он ищет опоры и не находит их. Тут же в него льётся всякая химическая дрянь, и родной детский дом кажется уже сказочной страной, а звери-воспитатели – добрыми волшебниками. И если уж вкрадчивый врач говорит ему, что «я твой друг, деточка, и хочу тебе помочь», то наверное, есть что-то еще более ужасное, запредельно вероломное и отнимающее у человека самого себя.

Этот ужас я видел у одиннадцатилетнего Андрона, посетить которого в психушке удалось только через шесть недель после его «госпитализации». Андрон вышел ко мне ровный и чинный, как оловянный солдатик, сел на табуретку и вряд ли понимал что происходит – лицо его было плакатно ровным, отсутствующим.
           – Дронька, – позвал я тихо. Как ты тут?
Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что я обращаюсь к нему. Желтый отсвет на лице, набрякшие мешки под глазами.
           – Та-а, – говорит Андрон, и я по голосу понимаю, что говорит он редко, голосовые связки «запеклись».
           – Как ты живешь? – спрашиваю я. Андрон отворачивается и смотрит на дверь, через которую его привели на свидание. Плечи его напряжены, вздёрнуты вверх.
           – Они ушли, Дронь, – говорю я. – У нас с тобой есть сорок минут. Мы сейчас в горах. Тянем дальше прошлогоднюю тропу. Помнишь водопад в форме буквы «Л»?
Андрон поворачивается ко мне, у него чужие глаза. Он смотрит на меня, напрягая нижние веки и старается что-то понять. У него уже не детдомовские глаза. Они дурдомовские. Я беру его за руку, он покорно не отдергивает её, не реагирует, рука его беспомощно висит в моей, и я подкладываю другую свою руку, чтобы ему было удобнее.
           – Дроник, ты помнишь меня?
           – Та, – говорит он.
           – Ты сказал «да»?
           – Та, – говорит он.
           – Я прилетел к тебе через Сочи, оттуда к вам самолеты летают. Мы с тобой посидим немного, и мне пора обратно.
Андрон слушает меня так, будто ему не понятен язык, на котором я говорю.
           – А что там у вас в детдоме? – спрашиваю я. – Почему они вместо Тропы отправили тебя сюда?
           – Та, – говорит Андрон и слегка пытается махнуть свободной рукой.
           – Тишка тебе привет передает. Ты помнишь Тишку?
           – Тишка, – говорит Андрон, и губы его начинают подергиваться.
           – Дыши, Андроник, – говорю я. – Выдыхай спокойно. Ты всё вспомнишь.
           – Она про мать мою задела, – с трудом говорит Андрон хриплым шепотом. – Вы, говорит, ублюдки.
Он молчит, порывисто вздыхает и повторяет:
           – Ублюдки. Ублюдки.
           – Кто? – спрашиваю я. – Кто тебе это сказал?
           – Манюня.
Андрон будто болезненно просыпается, на лице его боль, она мнёт его лицо и не дает говорить, он хочет говорить, но не может. Манюня – это завуч в его детдоме, сухая неказистая женщина средних лет с мужской походкой. Я глажу пальцы Андрона, глаза его блестят.
           – Юрка, – говорит он.
           – Это я, – говорю я.
           – Юрка. Юрка. Она говорит, твоя мать – сука, наплодила вас ублюдков, а сама села. И ты, говорит, наплодишь своих ублюдков скоро и …
           – Что, Дроник?
           – Ну… я в нее плюнул. А она мне каблуком…
           – Ударила?
Андрон молча показывает на мужское место. Я читаю на его лице – что он переживал во время этого удара.
           – Она еще ударила и еще. Больно. Я ответил. Они вызвали мусоров, но приехали эти.
           – Психиатричка?
           – Да. Психи.
           – Когда тебя выписывают?
           – Никогда, – говорит Андрон и отводит глаза. Если он опять оглянется на дверь, у него будет срыв, – это видно. Его подергивает, он продолжает переживать драку с завучем в детдомовском коридоре, и я вижу всю эту драку по его пантомимике.
           – Как зовут твоего врача? – спрашиваю я.
           – Анна Анатольевна.
           – Она здесь?
           – Ушла, – говорит Андрон.

Анна Анатольевна еще не ушла. Я представился, спросил о состоянии Андрона.
           – Андрея? – переспросила она.
           – По документам он Андрон.
           – А мы зовём его Андреем. Знаете… ремиссия, конечно, но в нем всё так лабильно… Ртутный мальчик.
           – Знаю, – говорю я, и выкладываю перед ней на стол свою бумажку с редакционным заданием. Она читает её, спохватывается – приглашает меня сесть.
Я сажусь.
Она вдруг спрашивает:
           – Вы хотите забрать его?
           – Да, – говорю я. – За этим прилетел.
           – А это достаточные полномочия? – показывает она на мою бумажку, которая явно произвела на нее впечатление. Не каждый день в районный городок прилетают мужики с редакционным заданием всесоюзной газеты.
           – Достаточные, – говорю я. – Детдом мы уведомим.
           – А где Андрюша будет? – спрашивает она.
           – В летнем лагере до конца лета, – говорю я. – Он – Андрон.
           – Да, – соглашается Анна Анатольевна. – Андрон. Но мне же надо на него документы приготовить.
           – Готовьте, – говорю я. – И позвольте мне по вашему телефону вызвать такси.
           – Да, пожалуйста, – разрешает Анна Анатольевна. – А как же вещи его? Сестра-хозяйка уже ушла.
           – Вещи передайте в детдом с ребятами, их здесь оттуда четверо.

Часа через полтора мы едем с Андроном в такси в аэропорт областного центра. Он уткнулся в меня, погорячел и заснул. Пусть поспит, ночь впереди суетная, дорожная, со сдачей билетов на улетевший самолет и покупкой новых – взрослого и детского. Аэропорт считает, что дети являются детьми до двенадцати лет, а железная дорога – до десяти.
Я никому его не отдам, Андрона. Пробегаю глазами выписку, в такси темно, когда фонари проносятся за окном, выхватываю строки «интенсивное лечение», что-то о «фрустрации», о проблемах контактов с медперсоналом. Чем лечили – не вижу, только «проведен курс лечения». С этим разберемся, желтизна – это аминазины, реже – другие препараты. Они звонили в детдом, хотели выписать, но никто за ним не приезжал. Аминазины – зелёный чай, «зеленый плиточный кирпичный», который на Тропе есть всегда.

В аэропорту остановились у входа под фонарём. Я расплатился с таксистом, Андрон спит. Моя левая сторона неподвижно занята Андроном, шевелю только правой рукой.
На виске у него ровно бьется синяя жилка. Я тихо целую синюю жилку, осторожно, чтобы не разбудить.
           – Сейчас, еще минуту и мы пойдем, – прошу я таксиста. Он кивает.
           – Умотался ваш сынок, – говорит он понимающе. – У меня такой же почти. Как наиграется за день, падает – не разбудишь.
           – Да, – говорю я. – Наигрался.
На виске Андрона всё так же бьется синяя жилка, и мне совершенно всё равно, что говорят про меня всякие Лишины, Фохты и Яржомбеки. Пусть идут в ж. Я буду целовать эту синюю жилку столько, сколько просуществует вселенная. Или дольше.

Они отобрали у меня сына в 1974. Теперь у меня много сыновей и дочек, почти миллион.
           – Дронька, нам пора в небо, – говорю я Андрону прямо в ухо, но очень тихо.
           – А? – тревожно вздергивается Андрон и тут же облегченно выдыхает:
           – А!..
           – Та-а, подпеваю я ему. Мы благодарим таксиста и выходим.
           – Юр, – говорит Андрон, – Меня природа зовет.
           – Это слева, – говорю я. – Это хорошо. Потом пойдем в буфет что-нибудь пить, и побольше. Тебе надо пить побольше. И природа пусть зовет почаще.
У нас есть еще целый август, чтобы найти ему другой детдом. У Эрны Арвидовны под Москвой было бы хорошо, но там только дошколята. В Мещору?

Полетели через Москву, на сочинский рейс билетов не было. Когда самолет поднялся, Андрон глядя в окно, сказал:
           – Как звезды. Только они внизу.
Внизу была россыпь огней областного центра. Андрон еще плохо говорит, он сипит, подергивает головой и прикашливает. На Тропе добавим немного солодки и чабреца, голос вернется. Почки, почки, зачем такие почечные мешки под глазами? Посадили почки.
Всё это надо переписать, разговор с психиатрицей был длиннее и содержательней, а в прощании с таксистом было больше смысла, чем я смог описать. Я постараюсь успеть, а пока – так. Таксист ведь сказал Андрону:
           – Твой папа тебя любит. Не огорчай его, не озоруй.
Андрон зачем-то тщательно осмотрелся по сторонам и уставился на меня, а я вдруг отвёл глаза, не выдержал его взгляда. Потом вернулся на ось встречных глаз.
Детдом нужно найти в таком городе, где есть каэспэшники, они будут ходить к Андрону, и персоналу придется им Андрона предъявлять. А чтобы его предъявлять, надо чтобы он был в порядке. На концертах я пою каэспэшникам: «Приходите в детский дом», и они приходят. Самые добрые из них стесняются на тему «а что я могу дать детям». Не понимают, что своим приходом ты просто защищаешь ребенка от побоев и произвола. Его в наказание не привяжут к батарее парового отопления, – вдруг ты придешь? Что же, тебе его с ожогами на теле предъявлять?

Надо всё это про Дроника переписать внятно. Надо успеть. Сегодня 15 августа 2017. Отойдите, мрази, дайте работать. Я работаю на Тропе.
Цитирование и воспроизведение текста разрешено с указанием на его источник

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments